Мир стихов, поэзии и прозы

Георгиевская ленточка (Часть3)

  Георгиевская ленточка (Часть3)

  — Ребята, — сказала Зоя Григорьевна, — актив вашего университета попросил меня рассказать вам историю из моей жизни, которая произошла в годы Великой Отечественной Войны. Сегодня модно говорить о патриотизме и героизме советского народа, его отваге и мужестве. Я расскажу вам историю, увы, не о мужестве и героизме. Я расскажу вам о том, как нелепо погиб мой брат Толик.

    Нас, детей, было шестеро в семье. Двое братьев и четыре сестры. Самой младшей была я. Мне весной 1941 года исполнилось шесть лет. Мы жили в деревне Нижняя Ланна, что в Полтавской области. Деревня была сравнительно небольшой. Наш дом стоял в стороне от центральной дороги. Сразу за нашим огородом начиналось колхозное поле. Разделяла огород и поле небольшая межа, по которой могла проехать только телега, запряжённая лошадью. На одной из окраин стояли мельница и амбар, в котором хранилось колхозное зерно, заготовляемое жителями каждый год.  С другой окраины, в километре от деревни течёт река Орчик, заросшая камышом, раньше имевшая пристань, где деревенские ребята купали коней и сами купались.  

    Всё было хорошо: пахались и засевались поля и огороды, цвели сады. Не успели отгреметь и отшуметь первые проливные дожди с грозами, напитавшие землю живительной влагой, как летом 1941 года началась Великая Отечественная Война. А уже в сентябре того же года немцы оккупировали Нижнюю Ланну. В первый день оккупации амбар переделали под их военный склад, а зерно выкинули на улицу. Жители хотели забрать его и сохранить, но фашисты не дали им этого сделать. Оно так и сгнило от дождей. Оставшиеся в деревне мужики пытались было ночью скрасть хоть немного, хоть малым детям, нам то есть, на лепёшки, да куда там. Немцы своего часового поставили, который не давал подходить к амбару, а замечая приближающуюся тень, стрелял. Да не в воздух, а так, чтоб пуля аккурат ранила человека. Есть в деревне и сельсовет. Из него фашисты сделали штаб.

    Зал молчал.

 

    — Прошло ещё дней десять-пятнадцать, — продолжала рассказ Зоя Григорьевна, — и утром, когда ещё только занимался рассвет, в дом постучали, мама открыла дверь. Я с сёстрами спала на полатях, братья на железных кроватях. Мы все проснулись от стука и стали слушать. Вошли трое.

    — А, русиш стерва! — гаркнул вошедший немец. — курка, млеко давай!

    — Нет у меня ни молока, ни кур, — стала оправдываться мата.

    — Русиш шлюха! Жрать давай! Кюрва!

    — Нет у меня еды. Одна только ботва горькая, — оправдывалась мама.   

    Солдат наотмашь ударил её по лицу. Мама упала на пол. Вошедшие засмеялись. Мы лежали чуть дыша. Один из вошедших заглянул в спальню, увидав братьев, подошёл к ним, сбросил рывком одеяло и приказал:

    — Встать, матку вашью!

    Братья вскочили. Вошёл ещё один немец. Так же подошёл и стал смотреть. Потом он подошёл к полатям, отдёрнул занавеску и увидел меня с сёстрами. Усмехнулся. Взгляд его был колючим и холодным. Он протянул руки ко мне, дотронулся до лица.

    — Не тронь её! — крикнула вбежавшая мама.

    — Красна девка! Ладна девка! — говорил немец, тыча пальцем в сестёр.

    Ещё раз посмотрел на нас, усмехнулся, и пошёл вон. За ним вышел и первый. Они о чём-то переговорили, кто-то заглянул в котелки, но там, было пусто. (В первые же дни немцы прошлись по домам и забрали для себя всю скотину, которая только имелась в деревне. Тех, кто пытался не дать, били нещадно до полусмерти).

    Тот, который ударил маму, сказал:

    — Одьевайся, бьери севоих убилюдков и топай за нами. Поняль?

    Мама стала собираться. Я стала плакать. Меня успокаивали, как могли. Фашисты смотрели, как мы одеваемся.

    — Шнеле! Шнеле! — торопили они. — Русиш свинья. Шнеле!

    Тогда вторые сутки лил дождь. Дороги развезло так, что невозможно было пройти, ноги вязли в песочной жиже.

    Толик взял меня на руки, и мы пошли. К этому времени дождь не прекратился. Брат нёс меня, а его ноги скользили в грязи и вязли.

    — Давай её мне, — говорила мама, но Толик не дал.

    К клубу согнали всех жителей. В этот момент дождь прекратился, словно сжалился над нами. Из штаба вышло трое офицеров. У одного из них был лист бумаги, на котором, как мы скоро узнали, были имена наших братьев и сестёр. Он сказал для чего мы здесь и стал читать фамилии и имена. Кого называл, выходил из толпы и шёл туда, куда ему указывали. А потом конвой окружил ребят. И тут раздался плач тех, у кого забрали детей. Кто-то пытался бежать к своему ребёнку, но его останавливали автоматные очереди. Нам повезло. Никого не забрали. Все мы были моложе восемнадцати лет.

    Тогда многих юношей и девушек, которые были старше восемнадцати лет, немцы вывезли на каторгу в Германию.

    Прошло ещё несколько дней. Жителей Нижняя Ланна, у которых поселились немцы, выгнали жить на улицу. Многие вырыли себе землянки на колхозном поле за нашим домом.

    Нашу семью эта беда обошла стороной, и мама благодарила за это бога. Но, к сожалению, она пришла оттуда, откуда её совсем не ждали. Я хорошо запомнила на всю жизнь, как это случилось. Мне весной 1943 исполнилось восемь, а Толику не было и восемнадцати лет.

    Зал слушал рассказ, затаив дыхание. Даже самые хулиганистые ребята сидели тихо, всё внимание обратив на рассказчицу. А Зоя Григорьевна тем временем продолжала:

    — Летом 1943 года советские войска, как вызнаете, начали наступать и освобождать Советский Союз. В сентябре Красная Армия подошла к границам Полтавской области. Когда освобождали нашу деревню от немцев, войска наши наступали по всем фронтам.

    Накануне 21 сентября в округе вдруг стало тихо. Даже ветра не было, и птицы, которые остались к этому времени в округе, смолкли. А всех домашних животных к этому времени давно съели.

    С самого утра, ещё только загоралась заря, жители деревни Нижняя Ланна были переполошены автоматными, пулемётными выстрелами и раскатами грома. Это била артиллерия наших войск. Немцы в этот момент озверели, стреляли по всему, что двигалось, поджигали дома и сараи, и сельчанам пришлось прятаться. Прятались, кто, где мог: в землянках, в оврагах, в домах, которые называли хуторами, а в основном все были у речки Орчик в камышах.

    Когда раздались первые выстрелы, а потом начался бой, нас мама разбудила:

    — Собирайтесь, детки, — сказала она, — видно сегодня деревню нашу освободят.

    — Почему ты так решила, мам? — спросил Толик.

    — Слышите, дети? В нашу сторону палят, а фашисты мечутся по деревне.

    Мы посмотрели в окно, немцы и вправду бегали по деревне с криками и ругались по-немецки. Одевшись наспех, мы побежали к Орчеку. Нас обгоняли Нижнелановцы. Кто-то взял меня к себе на руки. Бой приближался. Слева, справа, и сзади нас в километре от деревни, взрывались снаряды. Фонтаны земли били вверх. Кричали и плакали дети. Кого-то ранило пулей, его тут же бабы перевязывали, разрывая подолы юбок и рубах, и продолжали бежать.

    Мы укрылись в речных камышах, и целый день просидели в них. Сидеть было очень тяжело, потому что было жарко и душно от травы, а рядом, почти в нескольких метрах шёл бой и рвались снаряды, фонтанировала земля, гибли люди, плакали маленькие дети, их успокаивали матери колыбельными песнями. Но один малыш никак не мог успокоится и всё плакал и плакал.

    Чтобы не привлекать внимания, говорили шёпотом.

    — Никак не успокоишь… — сказала мама.

    — Нет, — чуть не плача ответила мать малыша.

    — Выдать может. Надо утопить… — вздохнула мама.

    — Что ты?! что ты?!

    Но мама наша, взяв малыша, попыталась успокоить его вначале. Но малыш кричал, видимо его что-то беспокоило. И тогда, перекрестив его, мать сказала:

    — Прости господи, меня грешную и прими душу ангелочка сего, — и, с этими словами, утопила малыша.

    На некоторое время вокруг стало тихо, поблизости слышалась немецкая речь. Несколько человек прочёсывали берег Орчека в поисках людей, чтобы выместить свою злобу. Никто не крикнул и не шевельнулся. Лишь мать утопленного малыша, застонав, потеряла сознание, но её быстро привели в чувство. Некоторое время она смотрела на окружающих бессмысленным взглядом, хотела крикнуть, но в это время вновь заговорили автоматы и пулемёты.

     Фашисты не хотели отдавать ни клочка земли, но под вечер русские войска огромной силой начали вытеснять немцев. Те отступили. Скоро послышалась русская речь. Из-за небольшой горы появились наши солдаты.

    — Проверить камыши, — раздался приказ, — всех немцев расстреливать немедленно!

    — Есть!

    Толя очень обрадовался русской речи.

    — Сейчас я скажу им, что тут деревенские жители и их много.

    — Не надо, сынок, — попросила мама, — не надо, не ходи.

    — Ничего, мама, всё будет хорошо. Это же наши, русские, они не будут стрелять в безоружного, — и обрадованный, побежал навстречу, чтобы сообщить солдатам, что мы, сельчане здесь, и что нас много и мы очень рады освобождению Нижних Ланн от фашистов.

    И только он выскочил из камыша, раздалась автоматная очередь и крик брата:

    — Мааааамммааааа! Прооосссттттиииии! 

    Автомат замолчал, а Толик, взмахнув руками, рухнул в камыши.

    — Аааааа! — закричала мама. — Неееет! Тоооооляяяяяя! — она бросилась к нему, и упав рядом, стала биться в истерике.

    К ней подбежали сельчане и солдаты. Мама рыдала.

    — Кто стрелял?

    — Я! — молодой солдат бросил автомат на землю. — Прости меня, мать. Не разобрал я. Думал немец это.

    Мама подняла на него голову и посмотрела солдату в глаза.

    —Бог тебе судья, — тихо проговорила мама. 

    Толика похоронили. Солдат, что убил его, сам копал могилу, а утром его нашли повешенным на ремне. Не выдержав, он пошёл ночью к яблоне, сделал петлю и повесился.  

    Вот так нелепо погиб мой брат. В нашей деревне очень много погибло тогда солдат при освобождении. На кладбище у нас есть братская могила, среди них и летчики.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить